«Воскресение» в «Воскресенье»

id567-1

Лев Николаевич Толстой

«Воскресение» стал квинтэссенцией переживаний и исканий позднего Толстого. Самый радикальный и, пожалуй, нетолстовский роман был написан наставником, арбитром филигранного слога земли русской, главным моралистом эпохи и духовным учителем. Издание «Воскресения» сопровождалось бурной общественной реакцией, а сам граф стяжал репутацию духовного экстремиста и был отлучён от церкви.

Юрист А. Ф. Кони однажды поделился с Толстым историей из практики о барине-совратителе некой юной служанки своих тётушек. Оказия эта так понравилась Толстому, что впоследствии из неё выросла фабула «Воскресения»: спустя десять лет соблазнитель узнаёт совращённую девушку в проститутке на скамье подсудимых. Раскаяние, искреннее желание морально искупить свою вину и весь полновесный спектр морально-этический побуждений гонят героя в острог вслед за любовницей-каторжанкой. Но мучительный евангельский подвиг никем не понят, никому не нужен. «Я всё пишу своё совокупное многим», — сообщал Толстой своему первому биографу П. И. Бирюкову в декабре 1898 г.

«Воскресение» — голый финальный аккорд романного творчества Толстого, агония смятения золотого века русской литературы не только стилистически, но и мировоззренчески. Хотя он печатался в конформном журнале Адольфа Фёдоровича Маркса, речь зашла не о нравственно-моральном долге, завёрнутом в благонравную обёртку романа-воспитания и даже не о том, как Толстой любил хулить православную церковь, а о том, как жить в России по этическим принципам невозможно. Необъяснимо почему за одинаковые поступки одни отправляются в острог, а другие вознаграждаются. Отчего Катюше Масловой быть проституткой возбраняется, а прокурору, предающемуся на досуге самым низменным желаниям с самыми грязными девками — нет.

В попытке разрешить парадокс (как же жить хорошо, да чтоб ещё и нравственно), Толстой открыл манеру письма, из которой впоследствии выросла модернистская проза абсурда. Собственно, эпопея Пруста многим обязана адской подоплёке российской действительности. Толстой пришёл к решению, что всякий нравственно здоровый человек должен пренебречь социальными конвенциями, разорвать тонкую плёнку неведения общественного договора и взглянуть на всё происходящее вокруг объективно. Художественно это очень мощно; с точки зрения этики — невыносимо.

id567-2

Чаепитие в Мытищах (1862)

Религиозный экстремизм «скандальных» сцен романа сводится к объективному взгляду на происходящее. Поп, облачённый в расшитый мешок, жующий тело Бога и пьющий кровь его, аппетитно обсасывая свои усы, рождает мысли о кощунстве на религиозное таинство у верующего. Пресловутое кощунство сцены в том, что В. Б. Шкловский назвал в толстовской манере «отстранением» к способности увидеть обыденное как странное и абсурдное через оптику детского взгляда — формально очень просвещенческий субстрат. «По определённым дням зачем-то собираются в каком-то амбаре и участвуют в обрядах, значение которых им неизвестно, причём слушают непонятные речи какого-то человека, одетого иначе, чем они» — писал Вольтер. Толстой подхватил и развил этот пассаж в «Воскресении».

С этой точки зрения герой Толстого не пошатнул религиозный остов, а с наивно-детским любопытством ногтем угодил в смердящий кошмар русского бытия. Общественность негодовала. В сборнике «XIX в.» была помещена галерея портретов выдающихся русских писателей, среди которых портрета мэтра не оказалось. Спор о романе между прогрессистами и реакционерами породил самые неожиданные спекуляции на тему религии. М. А. Протопопов, не скрывавший своего почти суеверного страха перед Толстым, готов был переименовать «Воскресение» в «Погребение». Поговаривали, что Розанов, прочитав «Воскресение», окончательно сбился с толку и в экзальтации отказал христианству в мессианской миссии, окрестив нашу цивилизацию «содомской, бесстыдной, нахальной». Очевидно, что в оппозиционных кругах роман (или «остросоциальный памфлет», как его там называли) был принят с восторгом, даже с упоением.

Занимательно, но как бы ни пытались сбросить Толстого с парохода современности, мы ощущаем трогательное единение той эпохи с нашей. Объективно нельзя отрицать, что бок о бок с нами существует сонма нищих, пенсионеров, не имеющих ни льгот, ни будущего, несправедливо осуждённых; функции бюрократического шапито и репрессивного государственного аппарата. Толстой очень точно описал состояние человека, узнавшего о существовании в России таких правил в судах и таких правил в острогах. При этом всё окружение Нехлюдова, начиная от добрейшей тётушки до либерального чиновника или острожного революционера, считает, что не будет никакого порядка, если не будет зверства. И понятно, что пока это будет существовать, страшная российская действительность по-прежнему в большом количестве будет рождать трикстеров, фарисеев, маньяков и безнадёжных аутистов. А роман по-прежнему будет обрастать негативными коннотациями.

id567-3

Иллюстрация Б. Пастернака к роману «Воскресение».

Неизвестно, верил ли по-настоящему Толстой в «Воскресение» (равно как и в своё учение) — он обладал феноменальным даром самовнушения. Хотя граф уже тогда успел стать слишком классиком, его маргинальная, эксцентрическая личность вообще многих раздражала своей непоследовательностью. Перу его близкого друга Чехова принадлежали такие слова о «Воскресении»:

Писать, писать, а потом взять и свалить все на текст из евангелия, — это уж очень по-богословски. Решать все текстом из евангелия — это так же произвольно… Почему текст из евангелия, а не из корана? Надо сначала заставить уверовать в евангелие, в то, что именно оно истина, а потом уж решать все текстом…

Тем не менее принципиальное отличие от героев Толстого от Достоевского, жизнь которых проходит в абстрактных спорах и реальных страданиях, в том, что для героев Толстого жизнь в России отнюдь не кончается самоубийством или умозрительным прозрением. Хотя второй том Нехлюдова не был написан, «Воскресение» героя перемежается с личной утопией Толстого: сознательное бегство от цивилизации. Воплощение личного принципа turning a new leaf на лоне дивной северной природы, где можно было бы выстроить анклав нравственного здоровья и зажить натуральным хозяйством, а на досуге резвиться с лошадками, которых, кстати, Толстой очень любил. А потом — бегство из этой самой утопии обратно в Россию и смерть на случайной станции.