Русское кино: Арсений Гончуков

Режиссер Арсений Гончуков, снимающий малобюджетные и авторские фильмы, рассказал «Воскресенью» о создании своих картин, а также объяснил свои позиции по поводу российского независимого кино.

id1427-1

Как вам удаётся на каждый фильм собирать новую команду?

Есть костяк людей, которые из года в год работают со мной. Но всё-таки получается, что, в основном, на каждую новую картину я набираю новую команду, и это не очень хорошо, потому что каждый раз приходится заново знакомиться с людьми, обучать и наставлять их. Это очень трудный процесс, когда приходится искать общий язык с командой. Приводить людей в кино, обучать их принципам функционирования площадки и тому, как нужно в кино работать, какие есть правила и законы. Все они работают бесплатно, на энтузиазме. К сожалению, энтузиазм рано или поздно заканчивается, и команда, которую ты всему обучил и которая тебе помогла, уходит дальше, зачастую в кино. Они уже прошли путь с твоим фильмом и потом идут своим путём, а ты остаешься один со своей картиной. Да, энтузиазм — вещь великая, но на нём можно ездить только на короткие дистанции. Но есть люди, которые со мной очень долго, и я горжусь ими и берегу их. Например, наш оператор Константин Рассолов, с которым я познакомился на премьере моего короткометражного фильма «Конечная остановка», и дальше мы уже работали все фильмы вместе.

Кто эти люди, которые приходят к вам в команду?

Самые разные, но, в первую очередь, приходят те, кто интересуется кино и кому хочется прийти работать в эту сферу. Как правило, это люди близких к кино профессий: телевидение, фотография, менеджмент, дизайн. Но по большому счету, неважно, кто эти люди и чем они до этого занимались. Мне важны личностные качества человека. Кино — штука сложная и своеобразная, которая терпит только очень выносливых, устойчивых, талантливых и сильных людей. С одной стороны, кино для меня — это всегда полярная экспедиция, с другой стороны — со мной работать непросто, и я могу очень быстро попрощаться и уволить человека за какую-то оплошность. Я очень требовательный к себе и к коллегам человек. Поэтому самый главный критерий попадания в нашу команду — это мозги, ноги и руки, которые должны шевелиться, потому что кино не делается дома за компьютером, если мы говорим о съёмочном процессе. Абсолютная ответственность, даже некая гиперответственность. Например, можно один раз забыть прийти на встречу, и это будет гарантией того, что человек больше никогда в жизни не попадётся мне на глаза. Он должен быть взрослым и понимать, что если во время съёмок он сделал что-то не то, то я могу подойти и послать его. Но тут дело не только во мне: команда и творческий коллектив — это всегда очень напряжённая и сложная совместная работа многих творческих людей. Работа ненормированная, порывистая, как в гонках — частые ускорения и частые торможения, и каждый человек должен реагировать на это, поэтому такие качества необходимы нам в первую очередь.

Что мотивирует вашу команду?

У людей самые разные конфигурации мотивации, я могу только какие-то типичные вещи выделить. Это овладение новой профессией, опыт, который позволит освоить смежную профессию. Также это получение новых связей: я их собираю, они знакомятся, проект заканчивается, я сижу дома фильм монтирую, а они на шашлыки ходят без меня. Многие так часто и говорят, что получают на съёмках коллег, друзей, работодателей в виде друг друга. Это очень сильно объединяет, и я в том же «Фейсбуке» захожу к какому-нибудь другу, а там вся группа сидит в комментариях, что-то обсуждают, ссорятся, женятся, влюбляются. Мотивация в кино — это очень мощный экспириенс, некое событие, и людям потом годами снятся съёмки. Были у меня люди, которые застоялись, в жизни у них ничего не меняется, им скучно, и захотелось деятельности. Есть и фанаты, которые не могут без творчества, которым великое счастье наблюдать за тем, как делается кино, как работают артисты. Кино ведь очень интересно. Мотивирует повышение профессиональных навыков, потому что кино универсально, можно работать в самых разных ипостасях: с актёрами, с техникой, с декорациями. Для многих основная мотивация в том, что фильм остаётся навсегда, это шанс вписать своё имя в историю.

id1427-2

Как у вас обстоят дела с окупаемостью фильмов?

У меня нет понятия окупаемости. Все мои фильмы одновременно окупились и не окупились. Я изначально принципиально считаю, что кино не является бизнесом. Я этим не зарабатываю и не ставлю задачи вернуть деньги или заработать, поэтому не заключаю договоров с артистами и другими людьми и всем говорю, что это абсолютно некоммерческий проект, это скорее духовная благотворительность. Мы не делаем фильмы ни для продюсеров, ни для кинотеатров, ни для телевидения, мы просто делаем хорошее кино, поэтому мне по большому счету все равно, окупится фильм или нет. С другой стороны, у нас такие бюджеты, которые не окупать должно быть стыдно. Вот недавно в Ульяновске на интервью меня спросили, где я достал 600 тысяч рублей на фильм «1210» , это же немаленькие деньги. Я им говорю, что мне 36 лет, я живу в Москве, и неужели мужчина 36 лет не сможет заработать в течение двух лет лишние 600 тысяч рублей? Например, «Айпад», на который записывали мое интервью, стоит 60 тысяч, мой телефон 20 тысяч, и у меня еще в кармане 10 тысяч. Понимаете, это уже больше 10 процентов фильма. Поэтому, когда речь идёт о таких деньгах для кино, просто смешно говорить, откуда мы их взяли и что хотим их окупить. Да и окупить авторское кино — это достаточно сложно, поэтому мы таких задач не ставим. Но в итоге мой первый фильм, «1210», который показывали в Испании, в Америке, на Украине, на кабельном телевидении по России, США, взял премии, которые окупили бюджет фильма. В общем, здесь премия, там прокат, телевидение — и в итоге всё окупается и образуется.

Для какого зрителя вы снимаете кино?

По своему опыту и опыту сотни проведённых мной показов я могу сказать, что это абсолютно разный зритель, начиная от шестнадцатилетней девочки и закачивая очень восьмидесятилетней бабушкой, которая плохо слышала и трогательно сидела весь фильм с ладошкой, приложенной к уху. Мы снимаем фильмы для людей, у нас нет определённой целевой аудитории. Я её никогда не просчитываю и убеждён, что люди, которые думают о себе, о жизни, о важных вещах, и есть наши зрители. Наша целевая аудитория — это думающий зритель. Но всё-таки он подготовлен к авторским фильмам, ведь не каждому будет легко смотреть фильм «Сын», минималистичную чёрно-белую драму на полтора часа, без особого ритма и без музыки. В общем, установка наших фильмов состоит в том, что мы снимаем всегда для людей, которые думают, интересуются собой, жизнью и тем, как устроен мир.

Что скажете по поводу краудфандинга?

Краудфандингом я уже не пользуюсь. У меня был такой опыт, но в какой-то момент я сказал, что мы уже выросли из этих штанишек. На фильм «Последняя ночь» один из доброжелателей дал мне полтора миллиона рублей с двумя условиями: его имя не называть и деньги не возвращать. Так вот, эти деньги есть, и я подумал: зачем кричать на каждом столбе и просить людей дать нам денег на фильм? Но хочу сказать, что я не зарекаюсь и не исключаю возможности участия в каком-то краудфандинге, ведь по-разному могут сложиться обстоятельства. Главная задача состоит в том, чтобы фильм вышел, и если вдруг произойдёт так, что нас совсем прижмёт, мы попросим деньги. Когда же у нас есть возможность этого не делать, мы и не делаем. Это наш принципиальный момент.

Как вы рекламируете свои фильмы?

Реклама, пиар, социальные сети, полиграфия, печать, дизайн стоят больших денег. Интернет тоже не бесплатная вещь, единственное, что там можно бесплатно сделать — это написать пост, и твои друзья его залайкают и сделают репосты. Но мы делаем по максимуму всё, что можем сделать без денег: делаем сами трейлеры, музыку пишем к ним, просим делать репосты, журналисты иногда нами интересуются. Ну это скорее не реклама и пиар, а некий фан. Например, Сергей Валентинович Кудрявцев, добрый друг, товарищ, которому я безумно благодарен, и который в своё время очень тепло откликнулся на первый мой фильм «1210», написал шикарную статью в «Новой газете», и нас стали как-то замечать. Это действительно мощная поддержка хорошего товарища, которому абсолютно искренне нравится то, что мы делаем.

Как относитесь к тому, что ваши фильмы лежат в свободном доступе в сети и на торрентах?

Мне не жалко фильма для пиратов и для сети. У меня нет такого, что я снял фильм и буду сидеть на нём до бесконечности, пока он не протухнет. Есть официальная история фильма: прокат, кинотеатры, телевизионные показы, фестивали, у которых есть требование, чтобы фильм не был в сети. Когда фильм прошёл в прокате, появился на каких-нибудь платформах iTunes, Google Play и когда уже нет никаких требований, то в этом случае мне совершенно не жалко, чтобы мой фильм оказался в сети.

Какое кино смотрите, что смотрели из последнего?

Я достаточно много смотрю кино, обожаю французскую, немецкую, европейскую классику. Наше кино люблю. Но в последнее время я находился в монтаже «Последней ночи», и это такой период, когда я не смотрю кино вообще, чтобы не сбивать себя и сконцентрироваться на своём детище. Последнее, что я видел — это «Положение вещей» Вима Вендерса и «Волшебную девочку», совершенно потрясающий фильм.

В каком состоянии лично для вас российское кино? В чём его главная проблема?

Наша киноиндустрия не является индустрией в полном смысле этого слова, то есть не окупается, не зарабатывает, не производит каких-либо ярких коммерческих фильмов, за некоторым исключением. У нас есть несчастные коммерческие фильмы и убогие комедии, которые невозможно смотреть. Вкладывают 10 миллионов и зарабатывают всего лишь 2 миллиона. Лучше снимать авторское кино за миллион и отбивать сто тысяч. Вообще, я готов говорить только про авторское кино, и, на мой взгляд, оно всегда напоминает человека с больной печенью: он как бы всегда жив, но пить много нельзя, да и в сон клонит. Каждый год можно говорить, что российское авторское кино под угрозой вымирания, но оно никуда не денется, просто раньше выходило 30 картин, а сейчас 10, но они выходят, и я не думаю, что будет какой-то кризис. Будут падения, взлёты — в перестройку вот был некий взлёт авторских фильмов. Сейчас государство через Минкульт будет навязывать свои правила и свою кинополитику, будет жёстко регулировать выдачу денег на фильмы и кому-то не давать их, поэтому я думаю, что авторское кино пойдёт на спад, но тем не менее никуда не денется, потому что есть авторы, которые из года в год снимают, работают, думают и достаточно независимы. Я тоже не зависим ни от кого и скоро буду снова снимать — в этом смысле я оптимист.

id1427-3

Такое же положение вещей останется в обозримом будущем, скажем, через 3-5 лет?

Да, я вот думал, почему же у нас творцы в России такие несчастные, вечно голодные, а потом понял, что так ведь было всегда. Жалобы Тарковского, что у него денег нет, чтобы стол накрыть и день рождения отпраздновать, совершенно кромешные записи в его «Мартирологе». Потом вечные долги и нищета Достоевского, долги Пушкина. Даже если гении постоянно нуждались и не имели денег, то это значит, что поэт в России — больше, чем поэт. Поэт в России — это жертва и человек, который занимается творчеством, потому что иначе не может жить. У нас настолько ужасные условия для творческих людей, что этим добровольно и от хорошей жизни никто заниматься не будет. Всегда будет авторское кино, потому что есть люди, которые не могут не снимать.

Кого выделяете из режиссёров авторского кино в России?

Есть целая женская школа: Оксана Бычкова, Наталья Меркулова, Нигина Сайфуллаева. Очень много женщин-режиссёров, молодых девушек, которые снимают хорошее кино. Я очень люблю то, что делает Валерия Гай Германика, Михаил Сегал. Очень интересная судьба у режиссёра, которого зовут Александр Котт. Естественно, я очень уважаю и ценю Андрея Звягинцева. Мне всегда нравилось, что делал Пётр Буслов, и очень жаль, что у него давно не было ярких картин. Я также большой поклонник таланта Николая Хомерики, с которым долго работал, и хотелось бы от него увидеть какие-то новые картины. Люблю все фильма Алексея Германа и Алексея Германа-младшего.

Что сейчас происходит с кинообразованием в России и что эффективнее: киновуз, киношкола или курсы?

Всегда нужно смотреть сначала, кто преподаватели, и сейчас, к сожалению, очень много расплодилось школ, где одна реклама и брендовые лица. То есть они берут на курс 2-3 известные фамилии, которые раз в год зайдут в школу, но при этом известные фамилии висят на сайте и люди платят именно за них. Профанации очень много, и я считаю, что есть 2 учебных заведения, где можно получить твёрдые и реальные знания: ВКСР (Высшие курсы сценаристов и режиссеров — прим. авт.) и ВГИК. Мне повезло, что у меня, во-первых, было высшее образование и, во-вторых, достаточно большой опыт работы, но в 28 лет было уже поздно идти во ВГИК, и я пошел в киношколу. Также мне повезло в том, что у меня было самое главное для обучения в киношколе — преподаватели. Они были из ВГИКа или с ВКСР, с послужными списками, фильмографиями, и я понимал, что учусь именно профессии. Нужно всегда смотреть, что режиссёр закончил и что он снял, и второе намного важнее, потому что у нас сейчас много режиссёров, которые ничего не сняли. Если снял что-то, то режиссёр, если нет фильма — не режиссёр. Поэтому надо смотреть на награды, фильмографию и нужно учиться у тех, кто был на площадке и кто реально понимает, как работает кино. Я учился в киношколе полтора года, что, конечно же, мало, но я учился остервенело, с очень большой отдачей и снял в полтора раза больше того, что задавали.

Про что совершенно точно не будете снимать кино?

Про Путина и про геев. Я очень долго «отгребал» от социального кино, и мне кажется, что социальное кино порочно по своей сути и очень часто перечеркивает возможности искусства. Самая большая проблема последнего фильма Звягинцева в том, что желание режиссёра как мэтра что-то сказать миру, что-то донести, победило в нём художника, и «Левиафан» из-за того, что стал социальным высказыванием, очень сильно потерял в художественности. В предыдущем фильме Звягинцева, «Елена», был найден очень тонкий баланс двух этих характеров высказывания. Поэтому в своих фильмах я ухожу во что-то очень личное, глубокое, которое тоже становится социальным, то есть социальное тоже всегда пробьётся — в любом искреннем высказывании всегда будет социальная нотка. Но делая социальное кино, есть опасность потерять художественную ценность и не заметить человека. Социум через человека рассматривать можно и нужно, а концентрироваться на социуме в ущерб человеку — это ошибка. Если про Путина было символично, то про геев довольно конкретно. И не потому, что я против них, но в своих фильмах я стараюсь быть очень деликатным. Я бы не «вырулил» фильм про однополую любовь, хотя однажды мне дали очень хороший сценарий на эту тему. Я всё-таки не могу, это вне моей киноэстетики, хотя я абсолютно принимаю и уважаю фильмы зарубежных режиссёров на эти сложные и конфликтные темы. Например, фильм «Синий — самый тёплый цвет» мне очень понравился, это потрясающее кино, которое тронуло и которое я очень хвалил, но сам я не вижу, что могу на эту тему снимать. В одном из фильмов два парня насилуют девушку-инвалида — честно, я не знаю, что со мной нужно сделать, чтобы я снял подобную сцену, на мой взгляд, это за гранью кинематографа. Там, где появляются такие вещи, заканчивается искусство. Но я не считаю это моей режиссёрской слабостью, и для меня ткань кино должна быть более тонкой, неоднозначной, нежной и осторожной. Кино — это всё-таки произведение искусства, а не поле битвы идеологий и социальных метафор. Мне это чуждо.

Что самое больное для вас как режиссёра?

Первое, что пришло в голову — то, что я не занялся этим раньше, что я пришел в кино, когда мне было 30 лет. Я очень долго искал себя, учился на филфаке, жил в другом городе, работал журналистом, на радио, фотокорреспондентом, делал документальные фильмы, писал стихи, издавал книги, организовывал литературные фестивали. И всегда я чувствовал, что это немного не то, что я хочу. Но так как я вырос в семье простых советских инженеров в провинции, где про кино не слышали, то я, конечно, узнал про него очень поздно и в режиссуру пришёл после 30. Иногда я думаю, что если бы начал заниматься кино в 19 лет, сейчас был бы на совершенно другом уровне. Однако мои друзья говорят, что это не так. С одной стороны, не пройди я такой большой путь поиска, то и не стало бы кино для меня такой всепоглощающей страстью. Для режиссёра колоссально важен жизненный опыт и все ситуации, в которые он попадал, знание людей, понимание мира, насмотренность, путешествия — в этом смысле я идеально пришёл в кино. Зато когда я учился полтора года в киношколе, я каждый день понимал, что с таким удовольствием я не учился никогда в жизни. Ни 5 лет на филфаке, ни 11 лет в школе, ни год в аспирантуре — то есть я столько лет учился, но за все эти годы не испытывал того, что испытывал каждый день за полтора года обучения в киношколе. Я был счастлив от получения знаний, от открытий нового, от овладения навыками, от новых смыслов и т.д. Я даже представить себе не мог, что можно с таким удовольствием где-то учиться, и может быть, это породило во мне некую ностальгию о потерянном времени.